Содержание

47


Делали одно,
А получалось
Неизменно что-нибудь другое,
Но и этим дело не кончалось...

Леонид Мартынов


Королев приехал со старта поздно ночью. Впрочем, правильнее было бы написать - очень рано утром, но в октябре светает поздно, еще стояла глухая темень, черная и тяжелая, как намокший колымский бушлат. Лицо его было красным от холодного ветра и мокрым от дождя. Нашел щепку и долго срезал с сапог желтую липкую грязь. Лампочки в вагоне горели в полнакала. "Не забыть завтра устроить нагоняй лейтенанту Полякову, начальнику электростанции. Нормальный свет должен быть круглосуточно". Помыл сапоги и поставил подсушить рядом с горячей трубой. В теплых домашних тапочках сразу почувствовал себя свободным и усталым. Ни одного огонька не светилось за окном, и трудно было поверить, что такая ночь когда-нибудь может кончиться. Но она кончится и, увы, скоро. Ложиться нет смысла: часа через три за ним зайдет Мишин, и они поедут на старт. На секунду вспомнил, что не ел целый день, но на кухне сейчас никого нет и нечего об этом думать. Достал листок бумаги и сел писать Нине письмо.

"Моя родная, любимая девочка, - писал Сергей Павлович, - не знаю, как даже определить наше теперешнее состояние и положение: почти все окончено и, если бы все шло гладко, то мы уже были бы дома. Но судьба над нами подсмеивается и дает нам новые уроки жизненного опыта (кстати сказать, очень справедливые!)..."

Письмо большое. Пишет, что соскучился, что думает о ней и ждет писем, что
419
встреча уже близка. А потом вдруг как бы совсем не из письма мужа к жене неожиданное, но, очевидно, переполнявшее его, волновавшее:

"Оглядываясь назад сейчас, можно только с некоторым удивлением остановиться перед размерами и содержанием совершенного.

Однако, как и всегда, жизнь наша и, как ты знаешь, моя особенно, не может строиться на минувшем. Новые задачи впереди, грандиозные и увлекательные, как сама фантазия. Много новых планов и надежд - хватило бы только сил и лет жизни, чтобы их воплотить во славу нашей великой Родины".

Дождь барабанил по крыше вагона неровно, набегал волнами, сам себя перебивая, а ветер был так силен, что капли в окне, мелко дрожа, бежали в разные стороны, как на ветровом стекле автомобиля...

Письмо это Сергей Павлович писал накануне последнего пуска второй серии "единичек". В те же холодные сырые дни начинал он испытания первых Р-2Э -экспериментальных "двоек". Это была уже не копия машины Брауна, а первая баллистическая ракета Королева. Дело не только в несущем баке. Критически пересмотрены применяемые до этого материалы. Везде, где возможно, сталь заменили алюминиевыми сплавами. Незаправленная топливом машина оказалась всего на 350 килограммов тяжелее "единички", но вдвое превосходила ее по дальности. Глушко удалось снизить вес двигателя на пятнадцать килограммов, при этом повысив тягу на семь тонн. Результаты чрезвычайно обнадеживающие! Именно тогда пишет Королев в письме к Нине Ивановне эту фразу, ставшую почти хрестоматийной, звучавшую с киноэкранов и цитируемую всеми его биографами. Фраза действительно интересная не по смыслу, в ней заключенному, а по форме выражения, по тому пафосу, который отражает невероятно боевой, наступательный дух Королева того времени. Это не просто красивые слова, которые просятся на кумач, - у него действительно "много новых планов и надежд". В 1949 году под руководством Королева выполняется большая комплексная работа — "Исследование условий работы РДД43, их агрегатов и аппаратуры в полете", в которой суммируется уже приобретенный опыт для дальнейшего движения вперед.
43Ракеты дальнего действия.

Впрочем, опыта еще мало. Он постоянно сталкивается с новыми явлениями, о существовании которых и не подозревал. Так случилось с "двойкой", когда осенью 1950 года постоянные отказы, главным образом, из-за нарушения герметичности, растянули ее испытания на три месяца. А началось все со вполне благополучного пуска, поздравлений, радостных звонков Ветошкина — он был председателем Государственной комиссии — Устинову, бодрых докладов Устинова Сталину. А потом поехало... "Наши дела идут не совсем так, как хотелось бы... — пишет Сергей Павлович Нине Ивановне в ноябре 1950 года. - Я не теряю надежды справиться со всеми затруднениями, хотя окончательные решения по целому ряду вопросов еще неясны и, как ты это иногда наблюдала, не поддаются разрешению, несмотря на много сил и времени, затрачиваемых для этого. Видимо, наши новые задачи так сложны и огромны по своим масштабам, что просто иногда сразу, без обдумывания в течение значительного времени, трудно все понять и осмыслить". Через две недели: "Еще никогда за все годы я не был в таком трудном положении. Понемногу выбираемся на дорогу, но впереди еще несколько очень крутых ступеней".

Каждая новая машина - это не только новая конструкция, если бы так, насколько легче было бы жить. Это новые штатные единицы, новые производственные мощности, новые стартовые комплексы, новые системы слежения и контроля в полете, новые смежники, которых надо было найти, договориться с ними, обратить их "в свою веру". На ракету Р-2 работали уже 24 научно-исследовательских института и 90 промышленных предприятий. Если бы только ракеты становились больше — больше становилось все хозяйство, все росло очень быстро и сразу во всех направлениях - в те годы к Королеву применима модель расширяющейся вселенной.

Лейтенант Д.Поляков,
начальник электростанции

Но процесс не был стихийным, он сознательно направлялся Сергеем Павловичем. Большинство людей энергично раскручивают колесо своего авторитета,
420
темпа жизни, увеличивают вес на штанге своих трудов до определенного предела, после которого, став "рекордсменами", уже не они работают на авторитет, а авторитет на них. Когда человек достигает этого предела, уже никто не сомневается в его силе, и силу эту уже не требуется постоянно демонстрировать. Королев раскручивал колесо и утяжелял штангу до конца своих дней. Даже тогда, когда спокойно, не в ущерб себе или кому-либо, мог этого не делать. Такое постоянное ускорение неизбежно приводило Королева к некоему противоречию в его творчестве. С одной стороны, Сергей Павлович всегда стремится к основательности в работе, к выяснению всех возникающих вопросов и закрашиванию всех "белых пятен"; с другой - почти всегда работает внахлест: не окончив одного, принимается за другое. Ведь, казалось бы, разберись с одним более простым и тогда иди дальше. Но Королев всегда торопится - вспомните ГИРД, бесхвостку Черановского, планеры, планерлеты, РП-318 — всегда все шло внахлест.

Конец 1949 года. Между двумя сериями пусков экспериментальной "двойки" Королев приезжает в КБ и на заседании научно-технического совета института делает основной доклад на защите эскизного проекта ракеты Р-3. Он задумал эту ракету в апреле прошлого года - еще не летала "единичка"! Уже тогда он выстраивает цепочку: Р-1 с дальностью 280 километров, Р-2 - 600 километров, Р-3 -3000 километров! По мнению некоторых соратников Королева, проект Р-3 был едва ли не самым тщательным, подробным, научно аргументированным из всех его проектов, с которым может сравниться, пожалуй, еще более тщательно продуманный проект Р-7 - межконтинентальный, а затем космической ракеты. Защита проекта Р-3 проходит блестяще. Устинов и военные не скрывают своего удовлетворения. Стартовый вес ракеты поражает воображение: 72 тонны! Подумать только, вчера еще Фау-2 с весом в двенадцать с половиной тонн казалась гигантской!

Вот это-то как раз его и не устраивает! Он раньше всех увидел то, что потом разглядели и другие: попытку решить новые задачи, опираясь на старую схему. Дальность 3000 километров в одноступенчатом варианте может быть достигнута только за счет вот такой гигантомании. А если разобраться, ничего хорошего в ней нет. Чем ракета больше и тяжелее, тем труднее ее эксплуатировать, тем более, если речь идет о боевой машине. Но если прикинуть двухступенчатый вариант, то получается, что в этом случае машина не реализует своих возможностей. Она способна лететь не на три тысячи километров, а вдвое, а то и втрое дальше... Вновь сталкиваемся с проявлением уникальной интуиции Сергея Павловича: Р-3 - ни то ни сё, не надо ее делать. И он не стал ее делать. Интересно, что последующий зарубежный опыт свидетельствует: ракета с характеристиками, близкими к Р-3, нигде и никем не строилась. Заложенные в ней противоречия, которые Королев скорее почувствовал, нежели вычислил, позднее были доказаны математически.

Итак, надо делать либо одноступенчатую, но более компактную - на меньшую дальность, либо двухступенчатую махину на большую дальность. А точнее, надо делать и ту и другую. К моменту сдачи на вооружение ракеты Р-2 уже начаты работы над одноступенчатой ракетой Р-5 с дальностью 1200 километров. Она весит
421
около 29 тонн, но стройнее, изящнее "двойки", нет стабилизаторов - оказывается, можно и без них обойтись.

Уже первые испытания показали, что ракета "с характером". Довольно много потратили времени на поиски оптимальной системы управления. Немало пришлось повозиться с двигателем: взрывались на стенде. Не сразу поняли, почему и отчего рвутся сильфонные трубопроводы. Да разве возможно перечислить все эти технические преодоления, нет им числа, и каждый день приносит свои проблемы, каждый месяц, каждый год.

В начале 1953 года первая партия ракет Р-5 была готова и отправлена в Капустин Яр.

Королев вылетел из Москвы в четверг 5 марта. В Москве было пасмурно, долго летели в тумане и вдруг, как из запертой темной комнаты, выскочили в яркую синеву, увидели блистающую серебром Волгу и бескрайнюю белую степь, уходящую в дымку, смешавшую границу снега и неба. Кап.Яр лежал в глубоких сугробах, и невозможно представить было, как солнце растопит такую бездну снега.

В этот день умер Сталин.

Общество, положившее в основу своей морали ложь, породило удивительные феномены и парадоксы, над разгадкой которых еще долгие годы будут корпеть социологи, психологи, а быть может, и психиатры. К ним относится, например, волшебная способность Сталина оградить свое имя от всех ужасов, им порожденных, отмыть себя от рек крови, им пролитых. И напротив, связать с именем своим все самое светлое, доброе и героическое так, что получалось - не будь его и не было бы этого. Умные, тонко мыслящие люди, едва заслышав о репрессиях, твердили, как попугаи: "Это не Сталин, Сталин об этом не знает, его обманули..." Известны случаи — бежали из лагерей в Москву, чтобы пробиться к Сталину, рассказать ему все. Страстно славили его за секунду до расстрела. Через 15-20 лет лагерей, искалеченные, беззубые, полуживые выходили на волю убежденными сталинистами. Договаривались до чудовищных вещей: "Войну выиграл Сталин!" Короче, все по Булату Окуджаве:
"И льну душой к заветному Кремлю,
и усача кремлевского люблю,
и самого себя люблю за это".

Почему так получалось? Оболванил народ? Но это огромный труд - оболванить целый народ! Огромный труд, если народ не хочет быть оболваненным. Как же он позволил оболванить себя?! Так много об этом написано, а ответа нет. И Королев не только не помогает найти его, но, напротив, лишь усложняет задачу.

Еще не зная о смерти Сталина, Королев записал 5 марта: "Тревога не оставляет сознание ни на минуту. Что же с ним будет и как хочется, чтобы все было хорошо". На следующий день: "Умер наш товарищ Сталин... Так нестерпимо больно на сердце, в горле комок и нет ни мыслей, ни слов, чтобы передать горе, которое нас всех постигло. Это действительно всенародное, неизмеримое горе - нет больше нашего родного товарища Сталина... В самые трудные минуты жизни всегда с надеждой и верой взоры обращались к товарищу Сталину. Самый простой, самый маленький человек мог к нему обратиться и всегда получал просимую помощь. Его великим вниманием была согрета любая область нашей жизни и работы... Сталин - это свет нашей жизни и вот его теперь нет с нами..."

7 марта: "Не могу ни за что взяться и собраться с мыслями".

8 марта: "Как страшно тяжело на сердце".

9 марта: "Слушали по радио похороны товарища Сталина. Как страшно тяжело. Как хорошо говорили тов. Маленков, Берия и Молотов. Кроме неисчерпаемого народного горя к тому, что было сказано, добавить нечего. Наш товарищ Сталин всегда будет вечно жить с нами".

Трудно передать те чувства, которые испытываешь, читая эти строки. Он же все видел: Бутырку, Лубянку, пересылки, страшные трюмы пароходов Дальстроя, лагеря смерти на Колыме, золотые клетки шарашек. Он жил, разговаривал,
422
работал с сотнями осужденных людей, знал, убежден был в их абсолютной невиновности, тогда, как он, очень умный человек, психолог, великий знаток людей мог не связать своей судьбы, судьбы своих товарищей, уничтоженных физически и духовно искалеченных, с именем Сталина?! Как он мог написать, что, обращаясь к Сталину, "самый маленький человек... всегда получал просимую помощь", если сам обращался - помните его страстное, жгучее письмо Сталину, написанное в Бутырке 13 июля 1940 года (см. главу 33), - и никакой помощи не получил. На его глазах письма такие писали сотни людей и ни одного из них Сталин не спас, ни одному не помог. Тогда, как можно объяснить его скорбь? Когда я вспоминаю плачущих студентов на траурном митинге в большой химической аудитории МВТУ, я могу это понять: что знали эти мальчишки, что знал я сам? Но Королев! Почему он написал это?

А может быть, он, еще не реабилитированный вчерашний зек, писал для того, чтобы это прочла не только Нина Ивановна? Письма шли с оказией, но куда заходили до адресатов эти письма, мы не знаем. И Королев не знал, но, быть может, догадывался, что конверты эти со сверхсекретного полигона не минуют недремлющего ока Ивана Александровича Серова? Можно ли предположить, что Королев лукавил, дабы рассеять все сомнения в его верноподданнических чувствах? А сомнения такие были в 1946 году, и позднее - в 1952-м. Я спросил об этом однажды одного из соратников Королева Владимира Павловича Бармина.

- Вполне может быть. Почта, идущая с полигона, читалась, надо полагать, не только адресатами.

- Но ведь Сергей Павлович всегда передавал письма для Нины Ивановны с людьми, которым он доверял...

- Видите ли в чем дело. И Королев, и Глушко были сидельцами, т.е. людьми, которые сидели, прошли все ужасы репрессий. Это люди душевно искалеченные, пропитанные страхом, испуганные на всю жизнь. Внешне это могло никак не проявляться, это сидело в сидельцах очень глубоко. Поэтому исключить такую версию нельзя. Мы же не знаем, куда по дороге к Нине Ивановне заезжали курьеры...

В словах Бармина - немалая доля правды. Предположить в Сергее Павловиче верноподданническое лукавство, конечно, можно. Но поверить в него трудно. Подобная гипотеза разрушает образ того Королева, которого я знаю. Глубинный страх сидельца, конечно же, не миновал Королева. Забыть прииск Мальдяк он не мог. Профессор Всеволод Иванович Феодосьев, многолетний консультант ОКБ по вопросам устойчивости, вспоминал один разговор Сергея Павловича со своими ближайшими сотрудниками.

- Помните, братцы, — говорил Королев, - мы тратим страшные деньги. После таких неудач ничего не стоит "пришить" нам политическое дело — сознательную экономическую диверсию. Я эти штуки знаю...

Но при всем "комплексе сидельца" не такой все-таки человек был Сергей Павлович, чтобы так хитрить в письмах. И слишком простое получается в этом случае объяснение, слишком примитивное для такого характера.

В том-то и драма Королева, что писал он искренне, что даже он, человек невероятно раскрепощенного мышления и раскованной воли, задавить в себе раба был не в силах. Он, всю жизнь обгонявший время, был, тем не менее, и продуктом своего времени. Поэтому, кстати, и интересен он для потомков. Увы, Королев был искренен: раб оплакивал господина. Он даже Устинова в одном из писем называет "хозяином". Просто плакать хочется. Нет, не Королева оплакивать — время, в котором он жил.

Отстонали траурные марши, время возвращало в русло повседневных трудов разлившиеся в печали человеческие заботы. Танками пробивали в осевших, набухших весенней влагой снегах дорогу к стартовой площадке, готовили новую ракету к экзаменам.

Старт был назначен на пятницу 13 марта. "Чертовой дюжины" Королев не боялся. Он понедельников не любил, никогда не назначал серьезную работу на
423
понедельник. Не из суеверия. Просто знал, что в этот день еще не развеялся в иных головах похмельный туман. А пятница - день хороший, рабочий. Но утро тринадцатого оказалось все-таки несчастливым: из-за Волги пришли низкие, плотные облака, закрыли небо, и Вознюк начал уговаривать отложить пуск. Королев посоветовался с Рязанским и согласился. Во время обеда Воскресенский посмотрел в окно, за которым сияла под ярким солнцем снежная равнина, и сказал:

- Все! Кончилось мое терпение. Пойду бить морду метеорологам. Что хотят, сволочи, то и делают, работать не дают!

Первый старт Р-5 состоялся в воскресенье. Королев записал: «Машина очень красива на старте. Но вот и последние минуты. Сейчас, когда все прошло, я и то волнуюсь, когда пишу эти строки, а на старте волнение достигло своего предела. Каждый сдерживался, как мог, и это чувствовалось. Наконец, мы на своих местах, и Л.А.44
44Леонид Александрович Воскресенский, заместитель С.П.Королева по испытаниям.
дрогнувшим голосом подает первую команду. Как легко и красиво она прорвалась, как легко и радостно у меня на душе. Значит, не пропал огромный труд и смелый замысел большого коллектива наших (всех наших, в самом широком смысле) тружеников, так много и упорно потрудившихся над этой машиной. Когда-то мне мерещилось не то во сне, не то в мечтах, что наступит этот миг, и белая машина - эта наша "белая мечта" - горделиво оторвется от земли. Ну что же, это свершилось и пусть это будет в добрый час».

Многокилометровые переезды и кувыркания в сугробах кончились тем, что Королев сильно простудился. Болело горло, температура поднялась до 38,8.

Местные военные эскулапы придумали свой экспресс-метод лечения подобных недугов: ставили банку, а под банку кололи антибиотики. Больно, но Королев терпел. Совсем больным он был на втором старте 18 марта, а на следующий день астраханским поездом уехал в Москву: хотелось поскорее доложить о победе.

Устинов встретил его мрачным, осунувшимся. Он очень болезненно, как большую личную утрату, переживал смерть Сталина. Выслушав доклад Королева, сказал несвойственным ему вялым голосом:

- Ну, что ж, поздравляю... Но праздновать победу рано. Это только начало. Мы должны убедиться, что она будет устойчиво летать на тысячу двести километров.

- Она будет летать на тысячу двести километров, - хриплым от ангины голосом сказал Королев.

- Это мы с вами знаем, что будет, - примирительно сказал Устинов. - А надо, чтобы и там знали, - он ткнул пальцем в потолок. Он не сказал, кто конкретно должен знать "там", а может быть, и сам не знал: и месяца не прошло после смерти Сталина, всем "там" было не до ракеты.

Королев вернулся на полигон. С энтузиазмом невероятным включился в работу по подготовке пуска на полную дальность. 2 апреля Р-5 сдавала этот главный, "выпускной" экзамен. "Несомненно, что сегодняшний день и именно этот опыт -это крупный серьезный шаг вперед в нашей технике, - пишет он в письме. - К сожалению, окончательных результатов пока нет, ибо расстояние столь велико, что быстро получить данные нельзя. Кроме того, там на месте настолько дикая пустыня, что нет никаких средств для быстрого передвижения. Наш народ оттуда очень жалуется на невыносимые условия. А так, как говорится, в целом все очень хорошо. Сил и нервов затрачено было очень много, хотя все уже становится относительно знакомым и привычным и потому все было несколько спокойнее".

Однако радовался Королев рано. Вести из далекой казахской степи подтверждали, что если "пятерка" и сдала экзамен, то только на "тройку": отклонение от цели было очень большим. Скудость сведений мешала провести объективный анализ - что это: случай или принципиальный дефект? Двое суток без сна Королев, Черток, Рязанский, Пилюгин сидели, разбирались, искали. 8 апреля пуск повторили. "Как будто все в норме, а результата все нет. Наоборот, все плохо", — записывает Королев.

Но его удручали не только неудачи - неудачи и раньше бывали. Более самой
424
неудачи удручало его отношение к ним отдельных людей. "Как все быстро меняется, - пишет он, - когда все хорошо, то все (и наши из MB45, и А.Г.46, и компания особенно) страшно милы, а сейчас - так сухо и плохо. А ведь, казалось бы, в трудную минуту именно и нужна поддержка, хотя бы моральная, и помощь. Ну, да и без них разберемся, но неприятно".
45Министерство вооружения.
46Александр Григорьевич Мрыкин, представитель "заказчика" - Министерства обороны.

Разбирались долго. В конце концов, после многочасовых споров, отбросив все маловероятные варианты, пришли к выводу, что "собака зарыта" в нерасчетных колебаниях рулевых машинок, на которые, вероятно, накладывались изгибные колебания самой ракеты. Матерь божья! В 1933-м, когда пускали в Нахабине ракету Тихонравова, одна была забота, чтобы клапан не замерз, а теперь Пилюгин сидит, сопит, беззвучно ворочает во рту языком, пишет, через плечо заглянешь — черно от формул, а он лапищей своей толстопалой бумагу скомкает и под стол. Королев звонил Келдышу, в подобных делах виртуозу, звал его на помощь. Мстислав Всеволодович, когда хотел, умел конструировать разговор из литой резины — и вроде бы мягко, и в то же время упруго, ты ее сгибаешь, а она снова выпрямляется. Королев понял, что вникать в их болячки и искать для них лекарств Келдыш не хочет. Королев разозлился. Ошибки он мог простить, а равнодушия к своим делам не прощал никому. Но быстро понял, что злость его в данном случае бессильна, недееспособна и злиться глупо. И еще понял, что очень устал. Так устал, что даже есть не хочется, хотя он не обедал уже несколько дней, все так, на бегу. Пошел в свою комнату, лег, мгновенно заснул и проспал шесть часов кряду, чего не было, наверное, уже недели две...

17 апреля Сергей Павлович пишет Нине Ивановне: "Мы начинаем все сначала. Страшно нервозная обстановка. Держусь изо всех сил, но нервы не держат. Команда работает самоотверженно. Жаль людей, ведь их силы тоже на пределе. Сейчас ловили в моей комнате фалангу, но она, подлая, убежала в щель. Соседство весьма малоприятное. Ну да это - лирическое отступление от наших трудовых будней. Через час едем начинать все сначала".

"24 апреля. Снова провалились неизвестно куда. Ничего не могу понять. Все в норме, но авария налицо. Так обидно чувствовать свое бессилие. Что-то не нашли до сих пор".

"27 апреля. Сегодня говорил с Д.Ф.47 Тон его совершенно ледяной. Как это все знакомо. Который уже раз мы все это переживаем. А нам сейчас нужны лишь силы и время".
47Дмитрий Федорович Устинов.

У него не было ни того, ни другого: заставить людей работать на Первомайские праздники он не мог - это было бы слишком несправедливо. Королев знал, что, когда долго ловишь истину, а она не дается, все время ускользает, надо на некоторое время оставить ее в покое, продемонстрировать свое якобы равнодушие и, усыпив таким способом ее бдительность на некоторое время, затем быстро и ловко ее поймать.

- Отдыхать надо, - сказал он Пилюгину.

- В Москву ехать сил нет, - ответил Николай Алексеевич. - У меня идея. Давай махнем в Сталинград и вызовем туда наших жен, а?

Королеву идея понравилась. И начальству спокойнее, если ты не в Москве, а где-то поблизости. К ним хотел присоединиться Виктор Кузнецов, гироскопист, но оказалось, что жена его больна, и решили ехать вдвоем. Королев написал домой письмо, просил Нину приехать в Сталинград, позвонил в министерство, чтобы из Москвы связались с заводом "Баррикады", предупредили об их приезде. Зная по Кап.Яру уровень сервиса в Министерстве вооружения, предупреждал жену: "Только прошу учесть, что хороших условий в Ст-де, очевидно, не будет, но ведь мы побудем вместе, посмотрим этот великий город, съездим на Волго-Дон, правда? Ты же не побоишься всех неудобств, правда? Я очень хочу тебя, моя родная, повидать хоть эти 3 денечка (4-го мы должны быть на месте)".
425

Приехали они с Пилюгиным загодя и отправились по адресу, который продиктовали из Москвы. Невзрачный безликий дом напоминал студенческую общагу и, в общем-то, таковым и оказался, когда заспанная кастелянша ввела их в большую светлую комнату со свежевыбеленным потолком, с которого свисали две сиротские лампочки без плафонов (не говоря об абажурах), со стенами, скорее вымазанными, чем покрашенными на высоту человеческого роста масляной краской цвета навозной жижи и десятком узких железных коек под суконными одеялами, стоявших в казарменном строю.

Пилюгин взглянул на Королева и понял, что дело плохо: над общежитием завода "Баррикады", над самим заводом и городом Сталинградом в целом нависла угроза немедленного и полного физического уничтожения.

- Где у вас телефон? - чуть слышно спросил Королев, уперев подбородок в грудь.

Был канун праздника, и Сергею Павловичу пришлось потратить довольно много времени, прежде чем он дозвонился до директора завода Романа Анисимовича Туркова и предложил ему тотчас явиться во вверенное ему заводское общежитие. Пилюгин слушал этот разговор и думал, что, формально говоря, директор огромного оборонного завода имеет полное право совершенно спокойно послать их к чертовой матери, но Королев говорил так, таким тоном, что сделать это было невозможно. Уже первые две-три фразы словесной атаки Королева приводили противника в полное замешательство и обращали в бегство. Чтобы послать его к черту, т.е. перейти в контрнаступление, надо было хоть на секунду его остановить, а Королев не давал это сделать, резко и решительно подавляя всякие очаги сопротивления в виде робких оправдательных реплик.

Турков приехал. Королев устроил ему короткий крутой разнос, после которого Пилюгин сказал примирительно, с улыбкой только одну фразу:

- Не будем огорчать Дмитрия Федоровича...

Турков от разноса не стушевался. Он не оправдывался и не лебезил. Реплика Пилюгина не произвела на него ожидаемого впечатления. Напротив, он посмотрел в глаза Николая Алексеевича, и взгляд его говорил: "Ну, зачем же вот этак, не надо..." Королев взгляд этот перехватил, Турков начинал ему нравиться.

- Получилось не очень здорово, - спокойно, с мягкой улыбкой, которая, впрочем, не приносила ни малейшего урона его достоинству, сказал Турков, - но все это легко исправить. Через час Королев и Пилюгин поселились в лучших номерах совершенно пустой заводской гостиницы.

Вечером пошли на вокзал встречать жен. Нина Ивановна и Антонина Константиновна прекрасно доехали вдвоем в четырехместном купе и еще из окна вагона приметили две неказистые фигуры под фонарем, в довольно помятых костюмах: никто и никогда не признал бы тогда в них Главных конструкторов - шоферня, от силы - мастера с буровой...

В Сталинграде прожили они три дня. Гуляли, бродили по городу, забрались на Мамаев курган, с которого солнце уже согнало весь снег, обнажив рыжеватые от ржавого железа склоны: в каждой горсти земли можно было найти осколок. Осмотрели изрытую снарядами мельницу и дом Павлова, и универмаг, в подвале которого пленили фельдмаршала Паулюса. Сергей Павлович купил в этом историческом универмаге сумку для Нины - равнодушная к нарядам, она обожала всякие сумки. Это очень забавляло Королева, он часто говорил знакомым:

- Приходите к нам, у нас выставка по случаю покупки Ниной 135-й сумочки... 1 мая организовали отличный обед, выпили винца, потом гуляли по набережной Волги. Женщины шли чуть впереди. Королев вдруг остановил Пилюгина:

- Коля, знаешь, о чем я все время думаю. Мы обязательно должны научить ее летать! Понимаешь, если мы научим ее летать, она сможет нести атомную боеголовку. Понимаешь? Это не Фау-2, это - тысяча двести километров. И это не тонна тротила, а тысячи тонн. Это уже совсем другое оружие, ты понимаешь, Коля?

Королев любил, уважал и ценил Пилюгина. Да, именно ценил, потому что Колюня - как иногда, в минуты особого расположения, он называл его - был умен и хитер, а Королев знал, что такой сплав - редкость, обычно: или-или... Из
426
"великолепной шестерки", как называли Совет Главных конструкторов, Пилюгин чисто человечески был ему ближе других. С ним чаще, чем с другими, объединялись они, отстаивая общую точку зрения, с ним реже ссорились. Нет, ссорились, конечно, и не раз! Например, в 1963 году, когда не ладилось с лунной программой, Королев, плохо сдерживая раздражение, в одном из писем к Нине Ивановне жалуется на "бесконечное упрямство" Пилюгина. «Неужели и я стал такой же упрямо недосягаемый и "непогрешимый" в своих делах?» - восклицает он. И все-таки, повторяю, Николай Алексеевич был ему ближе других Главных. Казалось бы, вот Глушко, с 1933 года вместе, одной колючей проволокой повязаны были и Германию вместе прошли, но властолюбие Королева, которому упорно не подчинялся заносчиво свободолюбивый Валентин, и эта чуть надменная непростота, которая образовывала вокруг Глушко неосязаемое, но непроницаемое поле отчуждения, мешали их дружбе. Собственно, дружбы никогда не было, было что-то внешне очень сходное, но лишенное (обоюдно!) человеческой теплоты, без которой дружбы не бывает. А с Пилюгиным эта теплота была. Коля никогда не самоутверждался. Он знал себе цену. Это была высокая цена, но он никогда не объявлял ее, не вывешивал на лбу свой прейскурант. Он нередко отсиживался в молчунах, спорить он не любил вообще, но зато никогда не врал. Он мог не сказать всю правду, но он говорил только правду. Иногда при этом, сглаживая остроту ситуации, мог сыграть "под дурачка", который не ведает, что творит. Уступая Королеву в смелости, технической дерзости и полете фантазии, чисто по-человечески Пилюгин был мягче и скромнее Королева. Очень тонко чувствующий людей, Сергей Павлович не мог этого не знать. Может быть, за это он и любил "Колюню"...


Н.А.Пилюгин и С.П.Королев

...Стояли изнуряющие дни очень жаркого июля 1980 года, когда я приехал к Николаю Алексеевичу на дачу. В пропитанном зноем саду плыл ликующий гуд невидимых насекомых, а в блестящей, как крашеная жесть, зелени смородины, где пряталась укрытая марлей колясочка, высоким, тонким голоском попискивал какой-то
427
чрезвычайно крошечный человек: в то лето Пилюгин стал прадедушкой. Сидеть в прохладном сумраке террасы было приятнее и спокойнее, чем в саду.

Николай Алексеевич показывал мне фотографии. Фотография была его давним увлечением. В начале 50-х годов он скупил все марки наших фотоаппаратов, которые можно было скупить, и опробовал их по очереди. Он наснимал невероятное количество пленок, но печатал очень мало, и одному богу известно, какие фотографические открытия ждут тех, кто проникнет в семейный архив Пилюгина (если эти пленки сохранились). Однако те фотографии, которые он все-таки печатал, были аккуратно выклеены в толстые добротные немецкие альбомы с плотными листами благородного мышиного цвета, разделенными вроде бы папиросной, но не папиросной, с разводами бумагой, секрет изготовления которой у нас, очевидно, утерян. Фотографии военных лет и времени германской командировки были почти все очень маленькие и по тогдашней моде обрезанные с узорчатыми зубчиками, наподобие нарядных деревенских наличников.

- Вот видите, коренастый такой, в кожаном шлеме, это Королев... А вот молоденький, не узнаете? Это же Газенко! Ныне уже академик... А генерал - это покойный Анатолий Аркадьевич...48
48Академик А.А.Благонравов.

У Пилюгина большие руки, толстые пальцы, которые накрывают сразу несколько маленьких фотографических физиономий. Рассказывали, что он очень рукастый, мастеровой, все умеет: чинить, паять, собирать разную металлическую мелочь. В Кап.Яре, когда сломалась машина, долго ходил по обочине, внимательно рассматривая мусор в придорожной канаве, нашел железную крышку коробочки от сапожной ваксы, что-то вырезал, согнул, приспособил, и машина пошла. Дома собирал замки. Один из его сослуживцев - Пальцев - вспоминал, что Николай Алексеевич очень удивился, узнав от него о существовании пневматических замков. «Через некоторое время, - рассказывает Пальцев, - он встречает меня и говорит: "Придется домой ехать, жена "грушу" забыла, домой попасть не может..." Оказалось, что он сконструировал сам пневматический замок, и в него надо было "дуть" "грушей"...»

Николай Алексеевич любил возиться с магнитофонами, изучал разные их схемы, ремонтировал. Его большие руки были очень точны в движениях.

Он и сам был большой, грузный, величаво, по-кутузовски медлительный. Говорит не торопясь, при этом в паузах совершает часто некое странное движение языком, словно перекатывает им что-то во рту.

- Николай Алексеевич, это уже полигон, 50-е годы. А расскажите все с самого начала, с корней, ведь интересно...

Он улыбается, тоже медленно и добродушно соглашается: - С корней, так с корней...

Мы проговорили несколько дней...

Родился он в Царском селе под Петербургом на родине матери 18 мая 1908 года - он был на полтора года моложе Королева. Вокруг лежали три крестьянские слободы. Из одной - мама... А рядом - царскосельские лагеря. Уланы! В уланском полку, в эскадроне, которым командовал граф Алексей Алексеевич Игнатьев, ставший потом советским писателем, был рядовой Алексей Алексеевич Пилюгин, крестьянин деревни Теляково Орловской губернии, где из 75 дворов в 70 жили Пилюгины.

- Так встретились мои родители, - рассказывал Николай Алексеевич. - А когда отец отслужил "действительную", они поехали в Петербург, а там и революция... Сочинять не буду: смутно помню звуки какой-то далекой перестрелки и все. Нищета и голод все-таки выгнали нас из столицы. Переехали под Орел к старшему брату отца: у отца было одиннадцать братьев. Я учился в сельской школе. Очень у меня не ладилось с попом. Я плакал. И никто во всей округе не радовался больше меня отделению школы от церкви. Потом мы переехали в Москву. Отец работал в совнаркоме - Пилюгин сделал многозначительную паузу и добавил с улыбкой: -Кучером.
428

Бывает детство трудное. У Коли Пилюгина было трагическое детство. В семье пятеро детей, отец прокормить их не может, отправляет к другу в село Ахтуба под Саратов. Там их настигает страшная эпидемия тифа. Умирает мать, младшая сестра...

- Я сам болел, метался в бреду. Ничего не помню. Даже как мать хоронили, не помню. Еле живых нас — четверых детей - отправили в приют, пока не приехал отец. Отец работал в сельсовете, учительствовал, хотя у него и было только начальное образование. А тут начала свирепствовать банда Антонова, отец скрывался в лесах, опять мы одни остались...

Но вот, кажется, все позади. Снова они в Москве. Отец женился на вдове с тремя детьми, их жизнь не очень нарядна и не очень сытна, но после ахтубских ужасов - это счастье. Коля ходит в школу ("неподалеку от нынешнего французского посольства"), семилетки показалось мало - окончил девять классов. Пора работать. Пилюгин — слесарь-механик в ЦАГИ. Там вступил в комсомол, подал заявление в МВТУ. Рабочий и студент одновременно. Все студенческие каникулы -на стройке нового ЦАГИ под Москвой. В это новое ЦАГИ Николай Пилюгин пришел уже с дипломом инженера.

Он не "искал себя": сразу начал специализироваться на авиационных системах управления. Во время войны Пилюгина переводят к Болховитинову в НИИ-1. Там он знакомится с Тихонравовым, Исаевым, Чертоком.

Приобщение к ракетной технике начинается с Фау-1:

- Болховитинов велел разобраться с этой штукой. По обломкам он восстанавливал систему управления самолета-снаряда...

Жара спала, мы вышли на улицу, сидели на скамеечке, я курил и ждал, что он продолжит свой рассказ, но Пилюгин сидел молча. Как многие пожилые люди, начав вспоминать, он переносился в ушедшие годы, и это путешествие во времени и волновало, и утомляло, как настоящее путешествие.

- Сегодня кажется, - прервал он, наконец, молчание, - что ракетная техника всегда была окружена тем вниманием и почетом, как сейчас. Сейчас мы баловни промышленности, что попросим - все дают. А ведь было-то не так... Никому эта ракетная техника было не нужна. Чертока Шахурин отзывал из Германии, тот не подчинился. Приехал шахуринский зам. "Хватит, - говорит мне, - ерундой этой заниматься, сворачивай свои ракетные дела..." А я сказал, что выполняю задание не авиапрома, а ЦК и ничего "сворачивать" не буду... Авиационники не поверили тогда в ракеты, а зря. Авиапрому это дело было ближе, чем пушкарям Устинова. Но Устинов поверил, и это было самое главное. Ну, да что вспоминать... — он опять замолчал, сидел так, будто меня и вовсе нет.

Сад синел, день скатывался в вечер. Антонина Константиновна позвала нас ужинать. Пилюгин ожил: "Я проголодался". За столом разговор гастрономически-кулинарный, без ракет. Николай Алексеевич, оказывается, наделен и немалыми поварскими талантами. Коронным его блюдом знатоки признают особые пилюгинские котлеты, которые делал он по старинному рецепту из разных сортов мяса.

- А вот расскажите-ка, как надо печь блины? - Николай Алексеевич возбужден необыкновенно.

- Ну, как печь... На сковороде... Перышком сковороду маслом топленым мазать...

- Не на сковороде, а на трех сковородах! И знаете, почему?

... Лишь в конце ужина с немалым трудом удалось мне перевести нашу беседу на прежние рельсы.

- Поверьте, все дальнейшее - дело техники. Все послевоенные годы я занимался, по существу, одним и тем же: созданием все более совершенных -максимально точных, минимальных по весу и габаритам и безотказных в работе -систем управления. Эту общую задачу можно было решать по-разному. Можно было, как сделали немцы в Фау-2, создать радиосистему, которая получала бы команды с Земли, выполняла бы их и докладывала бы Земле об их выполнении. Крупнейшими специалистами в разработках подобных систем были Михаил Сергеевич Рязанский и, к сожалению рано умерший, Евгений Яковлевич Богуславский. Но
429
был и другой путь: создать автономную систему управления, которая ведет ракету без участия Земли. Этим занимался я с моими ребятами. Сначала я работал у Рязанского, а потом выделился в самостоятельную организацию. Две фирмы стали разрабатывать две разные системы.

- А какая лучше? - спросил я, понимая, что вопрос дурацкий: если бы Николай Алексеевич не считал свою систему лучшей, он бы, наверное, ею не занимался.

- Так нельзя ставить вопрос. В том и состоит искусство конструктора, чтобы объективно и непредвзято решить, где какая система требуется, где какая лучше будет работать. Не надо быть специалистом, чтобы понять, что в военной технике автономная система предпочтительнее: она не позволяет вводить помехи в управление полетом. А, скажем, в межпланетных аппаратах, конечно, нужен радиомост Земля-Космос-Земля, поскольку нельзя заранее сказать, когда и какая потребуется коррекция траектории.

Когда мы начали работать с Сергеем Павловичем, перед нами сразу встали две новые, до нас "нетронутые" задачи: научиться управлять направлением и дальностью полета ракеты и стабилизировать ее центр масс - иначе ею просто нельзя управлять. Вот смотрите...

Он берет листок бумаги, рисует ракету, несообразно пузатую, похожую на зеркального карпа, пунктиром отмечает траекторию ее движения, откуда-то из нутра карпа вылезает длинная острая стрела вектора скорости, а под сенью этой могучей стрелы во все стороны торчат, как сорняки, паразитные стрелочки разных помех и отклонений. Карандаш в его толстых пальцах быстро набрасывает параллелограммы суммарных сил, и поперек прежней ложится еще одна рыба, отчего весь рисунок начинает походить на старинный герб города Белозерска. Николай Алексеевич оживился, глаза его засверкали, язык за щекой уже не катается, но вдруг, словно спохватившись и как-то по-детски улыбнувшись, он прервал сам себя:

- Да что это я... Может быть, вам это не интересно... Вас ведь интересует Сергей Павлович...

Он не понимал, что, увлеченно рассказывая мне о своей работе, он рассказывает мне и о себе, и о Королеве, об атмосфере их общего труда, о том, почему эти люди нашли друг друга и так много сделали вместе. Он не понимал, что, рисуя мне векторы скоростей, он рисует автопортрет. Наверное, в нем можно было разглядеть и отрицательные черты. Я не могу о них говорить, потому что недостаточно хорошо знал его, чтобы суждение мое имело цену. Однако все, даже люди, критически к нему относившиеся, не могли не признать в нем крупного характера, не могли не отметить, например, стабильной пилюгинской бескомпромиссности. Никогда не слыл соглашателем. Если надо было для принятия какого-либо решения предварительно людей "обработать" и среди них был Пилюгин, с него никогда не начинали, он мог все сразу завалить. Мог, нарушая всякую чиновную и военную субординацию, вдруг "рубануть с плеча", после чего срочно надо было решать, как быть - продолжать атаку или, обратив все в шутку, откатиться на запасные рубежи. Но он никогда не был наивным "рубакой", этаким простачком. У него был дальний крестьянский ум, вроде бы рассеянный, но дело знает крепко, терпеливый, но быстрый, притом - отменный тактик. Бывали случаи, когда он без крика, грозных речей и кулачного стука заставлял многих упрямцев, включая и самого Королева, выбрать нужный ему путь. Умен и хитер. Таким руководителем был Николай Пилюгин.

- Мне рассказывали, - сказал я, - что Устинов считал, будто изо всех Главных конструкторов вы лучше всех знаете производство.

Помолчал, покрутил языком:

- Может быть, и так. Ему виднее...

- А Королев?

- Видите ли, в чем тут дело... Я действительно хорошо знал производство. Но вся штука в том, что Королев знал и свое производство, и мое производство. И производство Рязанского, и всех других Главных...

В разные дни Пилюгин рассказывал о разных годах, беседы наши не отличались строгой системой. Рассказывая, он непременно листал свои
430
замечательные альбомы - лица людей помогали вспоминать. Ракет на фотографиях не было, но в разные дни он рассказывал и о разных ракетах, он относился к ним, как к живым существам: у них было разное "детство", разный "характер", разная судьба и разный срок жизни, определяемый уже не богом, а людьми.


Н.А. Пилюгин и М.С.Рязанский

- Нам, прибористам, всегда больше всех доставалось, - с улыбкой признался однажды Пилюгин. - Не так летит - управленцы виноваты. Особенно, помню, намаялся я с Р-1. Началось с того, что сразу после включения двигателя он самовыключался. Все на нас: ваша-де система вырубает двигатель! А мы сумели доказать, что выключение это - следствие хлопков, которые возникают из-за неравномерности процесса горения во время запуска. Ведь такое в кабинете не докажешь. Нам, прибористам, все доказывать приходилось на натуре - он опять по-детски улыбнулся...

"Нам, прибористам" - эти слова почему-то врезались в память. Думал о них, возвращаясь с его дачи в Москву. Ночные бабочки зелеными кляксами разбивались о лобовое стекло машины. А приборист, наверное, сейчас альбомы свои собирает со стола...

- Какая ракета была самой трудной? - спросил я, когда мы снова увиделись.

- Легких не было...

-А Р-5?

- Не приведи господи...

Они потом часто вспоминали свою поездку в Сталинград. Картины их жизни внешне не были пестры, и эти несколько дней, окрашенные в совершенно непривычные цвета, запомнились надолго.

Уже 4 мая Королев и Пилюгин, отправив жен в Москву, вернулись в Капустин Яр, чтобы продолжить усмирение непокорной и своенравной ракеты Р-5.

Через две недели Королев пишет домой:

"Наша жизнь и работа идет здесь теми же совершенно сумасшедшими темпами. Последняя работа нас всех за 3 суток ее непрерывной подготовки довела до полного изнеможения. Дело еще осложняется тем, что у нас днем стоит совершенно невозможная жара... Дела наши по-прежнему идут очень трудно, и за каждый сантиметр успеха или даже просто положительного результата приходится напряженно, настойчиво бороться".


Всеволод Иванович Феодосьев

"Вылечить" Р-5, размотать весь этот запутанный клубок колебательных процессов более других помог Королеву молодой - ему было тогда 37 лет
431
- профессор МВТУ Всеволод Иванович Феодосьев - крупнейший в стране специалист по устойчивости тонкостенных оболочек. Весной 1953 года Сергей Павлович после первого аварийного пуска вызвал Феодосьева в Кап.Яр. Всеволод Иванович сразу оказался втянутым в жаркие споры по поводу причин аварии и несколько часов кряду принимал участие в обсуждении различных гипотез, которые Королев, ничего пока не утверждающий, но и ничего не отвергающий, называл "гипотенузами". (Феодосьев утверждает: "Это ядовитое словечко изобретено, конечно, не случайно. Оно подчеркивает относительную малограмотность и поспешность высказываемых предположений".) Посмотрев, как на глазах всего полигона развалилась очередная "пятерка", Феодосьев подумал, что, скорее всего собака зарыта в рулевых машинках. Изучив данные телеметрии, он тут же на логарифмической линейке прикинул частоты, сравнил и убедился, что напал на правильный след. По неопытности Феодосьев поделился своей "гипотенузой" со стартовиками Вознюка, за что незамедлительно получил от Королева жестокий разнос: почему не ему первому рассказал.

Одновременно Феодосьев занимался болячками маленькой пятитонной Р-11. Двигатель Исаева, который на ней стоял, имел так называемый "пушечный запуск", без предварительной ступени, не разгоняясь, сразу на полную мощь. Ракета взлетала стремительно и, естественно, при этом возникали большие перегрузки. Поэтому, когда во время одного из первых пробных пусков она развернулась и врезалась в землю рядом со стадом свиней, которые паслись в подсобном хозяйстве Вознюка, все сразу выдвинули "гипотенузы", обвиняющие во всех грехах перегрузки "пушечного запуска". Поскольку телеметрия ничего определенного не сообщала, начались догадки. А может быть, лопнул трубопровод? Королев знает, что это чепуха, но молчит. А может быть, неправильно штекер поставили, задом наперед, и изменилась полярность сигнала? Королев знает, что и это чепуха, поскольку штекер невозможно воткнуть иначе, чем так, как он втыкается, но опять молчит. Выслушав все "гипотенузы", Главный создает комиссию по выяснению причин аварии. Феодосьев - председатель. В комиссии стартовики Вознюка пошли в атаку на гироскопы Кузнецова - ясно, что гироскопическая платформа не выдержала встряски "пушечного запуска". Кто может сказать: так это или не так? Никто! Но чутье истинного таланта подсказывало молодому профессору, что гироскопы не виноваты. Феодосьев пошел в степь погулять и подумать. Придумал. Собрал комиссию.
432

- Если виноваты гироскопы, - сказал Всеволод Иванович, - то это выявится в опыте. Надо подсчитать, с какой высоты следует бросить гироплату на бетонный пол, чтобы в ней возникли такие же перегрузки, как и при "пушечном запуске" ракеты. Определим высоту, бросим и посмотрим. Если гироскопы выйдут из строя, вы правы.

Инженеры из КБ Кузнецова заволновались: "Это слишком жесткие условия!"

- Да почему жесткие? Мы же создаем точную имитацию условий старта! -Феодосьев давил оппонентов логикой и математикой. Спорить было трудно. Уселись считать. Все это походило на контрольную работу по алгебре в 8-м классе. Все смотрели в шпаргалки, на которых Феодосьев выписал формулы, сверяли друг у друга размерности, шептались, а главное - контролировали промежуточные результаты, стремясь к единственному и одинаковому ответу. Наконец, высота, с которой надо было бросать гироплату, была подсчитана. Никто не верил глазам своим: четыре сотых миллиметра! Сторонники гироскопной "гипотенузы" были посрамлены. Феодосьев нашел истинную причину кувырканий ракеты. Виноват был не Кузнецов, а Пилюгин. Молодого профессора зауважали.

Вернувшись в Москву, Феодосьев предложил одному из своих коллег - Косте Колесникову49 разобраться во всем этом деле фундаментально, что тот и сделал, защитив на эту тему диссертацию.
49Ныне Константин Сергеевич Колесников - действительный член Российской академии наук.

К осенней серии пусков Р-5 автоколебания были, наконец, устранены, все теперь вроде бы налаживалось, но тут вылезла новая, очень неприятная болячка: на участке спуска стала разрушаться головная часть. По обломкам видно было, что причина, вероятнее всего, в перегреве, но датчики температуры показывали норму, и это всех ставило в тупик. Королев понял, что это опять тот самый случай, когда ему снова нужна помощь Келдыша. С молодым академиком из ЦАГИ сотрудничали они еще с 40-х годов, Келдыш провел несколько очень важных для Королева теоретических исследований, как говорится, на будущее, теперь же требовалась помощь конкретная и срочная. В начале 1954 года Королев несколько раз встречается с Келдышем, они обсуждают весьма широкий и для постороннего уха, наверное, невероятно фантастический круг проблем, но не чураются и "прозы жизни", в том числе - странностей поведения головных частей Р-5.

Королев провел в Капустином Яре почти все лето. Третью серию испытаний Р-5 он начал 12 августа. И в первой же ракете опять сгорела "голова". Вскоре приехал Келдыш со своими "мальчиками": Димой Охоцимским и Тимуром Энеевым. От ОКБ им деятельно помогал Владимир Федорович Рощин - знаток тепловой защиты. Иногда подключался главный королевский баллистик Святослав Сергеевич Лавров. Вчетвером они организовали "мозговой штурм" и вроде бы во всем разобрались. Келдыш уехал, а Королев предложил устроить совещание с привлечением всех заинтересованых лиц и заслушать доклад четверки. Заинтересованных лиц было немало: всем хотелось "отмазаться", доказать, что он-то как раз не виноват. А Королеву хотелось понять, в чем же действительно дело. Но и вопрос, кто же виноват, тоже заботил его. Он очень не любил, когда выяснялось, что виноват он, т.е. его ОКБ, вырвать у него признание в собственных "грехах" было очень трудно. Если быть объективным, то в Совете Главных конструкторов, пожалуй, лишь один Пилюгин без особой волокиты и препирательств признавал свои ошибки: "Виноват, братцы, рубите голову...". Но, при всей нелюбви к самокритике, Королев в тысячу раз больше не любил незнание. Понять причину отказа надо было во что бы то ни стало. Королев всегда считал, что понять - это уже наполовину устранить.

Из доклада четверки явствовало, что всю неразбериху вносят датчики, которые плохи сами по себе, стоят не там, где надо, и не так, как надо, а потому и показывают не то, что есть. Королев неотрывно смотрел в глаза докладчикам: по глазам он точно мог определить "туфту". Начались прения. Один майор от Вознюка в выражениях, далеких от парламентских, смешал докладчиков с пищей воробьев.
433

В математической модели майор разобрался не совсем, но возмутило его то, что люди, первый раз приехавшие на полигон, пороха толком не нюхавшие, позволяют себе разевать рот. Ко всеобщему удивлению Королев, подводя итоги совещания, не только не урезонил майора, а, напротив, ласково посоветовал ему почитать кое-какую литературу и еще раз подумать над докладом. Тон Королева сразу погасил страсти, все как-то успокоились, умиротворились, но "мальчики", вместе с Рощиным, остались в недоумении: принят их доклад Главным или забракован? Стоя в стороне, курили и шептались, обсуждая ситуацию. Королев подошел неслышно и сказал тихо, заговорщически:

- Не надо переживать. Я этого майора давно знаю. Товарищ очень быстро "растет над собой". А ему хочется еще быстрее. И, слава богу. Конечно, его заносит. Не обращайте внимания. Я с ним поговорю. А к вам просьба: вы с ним посидите и все ему подробно растолкуйте. Я ведь вас понял, и он поймет...

Охоцимскому, Энееву и Рощину королевское предложение не понравилось. И почему это они должны идти на поклон к этому хаму? Зачем из них делать гуманистов-просветителей?

На следующий день Королев сам нашел их и сразу спросил:

- Ну, как, договорились?

- Интересное дело, он нас облаял, а мы пойдем ему лекции читать! -закипятился Тимур Энеев, самый горячий в тройке.

Королев как-то сразу потух:

- Эх, молодые люди... А я о вас лучше думал... Оказывается, вы, как все: амбиции, амбиции... Ну, а о деле кто-то ведь должен думать... - он был искренне огорчен.

С майором математики просидели несколько часов и убедили его в своей правоте...

В картине жизни Королева на передний план естественно выступает работа, под которой, в первую очередь, мы подразумеваем всевозможное изобретательство в самом широком смысле слова, от глобальных озарений до маленьких хитростей, и преодоление всевозможных технических препятствий: поломок, отказов, прогаров, замыканий, бесчисленных вариантов всего того, что должно сюда влезать, но не влезает, что должно герметически стягиваться, но не стягивается, что должно отходить и заклиниваться, но не отходит, а если отходит, не заклинивается, и так до бесконечности. Это все истинная правда, так оно и было, но это только полправды и даже, возможно, не самая трудная ее доля. Другую половину его работы составлял постоянный ежедневный и многолетний монтаж сложнейшей схемы человеческих связей. Собственно его ОКБ было малой частью этой схемы, куда входили дирекция института, его родное министерство, Министерство обороны - главный заказчик, Академия наук - заказчик и помощник, добрый десяток министерств-смежников, Военно-промышленная комиссия Совета Министров, оборонный отдел ЦК, секретарь ЦК, курирующий оборонную промышленность, и даже глава государства. Необходимо было точно знать не только все параметры цепи, связывающей его со всеми этими, людьми, но и бесчисленные варианты их внутренних связей между собой. Кто за кем стоит, кто кого поддерживает, что произойдет при перемещении N из пункта А в пункт Б, и какие последствия этого перемещения ожидают X,Y и Z. В партийном, государственном и хозяйственном аппаратах всегда были, есть и будут люди, внимательно анализирующие всю эту человеческую конъюнктуру, чисто биржевое, подчас никак не предсказуемое, повышение и падение акций авторитета и престижа, но проводящие этот анализ чаще всего в сугубо личных целях: что это даст мне? Был ли Королев удовлетворен в середине 50-х годов своим личным положением? Нет, не был. Он ясно ощущал всю искусственность своей зависимости от НИИ-88, ему давно уже не требовался никакой директор, он чувствовал, что созрел для полной свободы. Но монтировать и изучать цепь человеческих взаимоотношений ему нужно было не для того, чтобы стать заместителем министра, - потом ему предлагали не раз этот пост, или министром, или даже зампредом Совмина, - он мог им стать вне всякого сомнения, а для осуществления своих планов, для воплощения собственных идей.
434
Самостоятельность нужна была не ради самой самостоятельности, не для того, чтобы тебе начали козырять, а для того, чтобы кончить козырять самому, чтобы не ходить спрашивать тогда, когда все сам знаешь, и не спрашивать надо, а дело делать.

Разумеется, он мог публично "выпороть" зарвавшегося майора и тем самым дать удовлетворение "мальчикам" Келдыша. Но этим он посеял бы в полигонной пыли недобрые семена антагонизма между людьми Вознюка, всеми этими военными спецами, которые, кстати сказать, годами глотают здесь пыль, и учеными, наезжающими в Кап. Яр в белых рубашках. Без веры в него людей Вознюка ему работать нельзя. Они наращивают опыт от пуска к пуску, как тяжеловес наращивает мускулы, и завтра они поднимут в небо такую ракету, которую ему без них не поднять. И ученые - сегодня от Келдыша, завтра - от многих других, нужны будут все чаще, ибо вся логика его работы неизбежно ведет к ее постоянному усложнению. Уже сейчас он с трудом обходится без помощи этих головастых теоретиков - завтра он без них и шагу ступить не сможет. Не конъюнктура, не желание всем угодить, чтобы как грибоедовский Молчалин протиснуться вперед, а само дело требовало от него объединения сил.

Вот почему, узнав, что математики договорились с майором, он улыбнулся Тимуру Энееву, садясь в машину, чтобы ехать на старт.

вперёд
в начало
назад

Рейтинг@Mail.ru Топ-100