Содержание

Леонид Попов. «Страстная неделя»
Неполная хроника летных происшествий на опытном аэродроме

Страстная неделя

-1- | -2- | -3- | -4- | -5- | -6-  | -7-

* * *

    Снова я просыпаюсь раньше пяти, ворочаюсь и снова прокручиваю не столько сам полет в конце прошлой недели, сколько объяснительную записку о нем председателю аварийной комиссии...
    До пуска ракеты вблизи предельного числа М опытного самолета оставалось пятнадцать-двадцать секунд, когда паровозной мощи пыхтенье заглушило команду аварийной речевой информации.
    - Командир, обороты левого падают! Шестьдесят процентов, - орал я, будто, пытаясь голосом подавить тряску, охватившую самолет.
    - Борт 052, пожар правого двигателя. - буднично дала через несколько секунд новую вводную дама из системы аварийной речевой информации.
    Неясный гул, как стон готовых лопнуть стальных канатов, прокатывался по самолету.
    «Не взорваться бы, - пронеслось в сознании, - до скорости, где можно катапультироваться». А руки Романа Таскаева, выключившие левый двигатель в первые секунды аварийной ситуации, останавливали теперь и правый...
    Тряска... тряска такая же. От нее приборы перед глазами расплываются. Двумя руками приборную доску прижмешь - разобрать что-то можно, а у командира РУД остановленного двигателя вырывается из рук от положения «Стоп»...
    Катапультироваться по скорости - можно! А мыто летим! Притряслись, при гуделись...
    - Параметры правого - норма! Пожар правого снялся - запускаю правый. - докладывает командир по СПУ.
    Запустился правый двигатель, и пожара нет.
    «Миленький, только не взрывайся! Видишь, жить начали», жалостливо так подумалось в ходе борьбы за каждую десятую долю числа М, каждый замер, каждое слово по рации...
    При переходе на дозвуковую скорость тряска волной накатила, усиливаясь, а потом пришла к прежнему уровню. Вроде и гул попритих, но появилась разница в показаниях остатка топлива по расходомеру и по топливомеру, которая означала, что топливо уходит куда-то мимо двигателя.
    По времени от начала аварийной ситуации получается, что хлещет керосин из нас лихо, но тянем в сторону аэродрома.
    Навели самолет для осмотра.
    - Черный шлейф у вас, - доложил Марат Алыков, прервавший свое испытательное задание для посильной помощи. - да, нет, скорее серый шлейф... Пожара не видно... разрушений не видно... Только топливо из мотогондолы здорово льется, - добавил он через минуту...
    - При такой тряске не сяду - горизонта не вижу. - говорит Роман по СПУ.
    А я никак не могу найти на пульте навигации нужные кнопки.
    - Посмотри механизацию - имитирую посадку. - передал командир Алыкову.
    Выпустили шасси... закрылки... уменьшаем скорость до скорости планирования, и тряска становится меньше. РУД остановленного двигателя не рвется из рук, на приборы смотреть можно по-человечески, и гидравлическая система - в норме. Мы ликуем,.. молча, чтобы не спугнуть удачу.
    Но в таком раскоряченном виде, с выпущенной механизацией, да на одном двигателе, наша ласточка не летит, а сыплется камнем. Форсаж включать нельзя - подожжешь сам себя, и топлива ну, так мало. А тут еще попер в кабину сильнейший запах керосина...
    «Что глаза щиплет - ладно, лишь бы в кабине пожар не начался». - подкатила новая волна тревоги, только переживать нет времени.
    - Гидравлика - норма, убираю шасси. - говорит командир.
    Мы понимаем, что это очень рискованно. Откажи гидравлика - тогда только прыгать. Ну, впрочем, не долетишь - тоже прыгать. Поняла это гидравлика и - выдержала...
    Разгоняемся, чтобы наскрести две тысячи метров высоты, и снова все затряслось, как раньше, но тряска уже не пугает. Как уходить от нее - ясно, вероятность взрыва - не больше, чем до этой минуты, вот только топлива совсем не остается - разменяли последнюю тысячу, а хлещет из нас почти пятьсот килограммов в минуту.
    - Леонид Степанович, ну так не хочется над дальним приводом прыгать. - как о совсем обычном и чуть досадном говорит Роман с особой интонацией жалости и одновременно иронии над этой жалостью.
    Мы на посадочной прямой, и мне понятно, что решение на посадку без двигателей, как это сделали в свое время Валерий Евгеньевич Меницкий и Виктор Васильевич Рындин, созрело у командира
    Перед дальним приводом Таскаев, не снижаясь, тормозится, выпускает шасси, закрылки и по крутой глиссаде, как при академической имитации захода без двигателей, производит посадку.
    Тормозной парашют - по скорости, двигателю - «стоп» прямо на полосе - она не рабочая, - выключить борт-сеть, и самое время смываться, как можно скорее и подальше от аппарата, который, как говорится, значительно тяжелее воздуха.
    От ветра упруго стояли оба купола тормозного парашюта, потоком хлестало топливо прямо на бетонку, и сиротливо мокла в ручьях керосина так и не запущенная ракета.
    Пожарка - вот она, прыг ей на крышу поверх лестницы, как приходилось уже не раз и, не спускаясь наземь, отъехали метров... тридцать. Тут сползли на матушку-землицу и оглянулись.
Р.П.Таскаев
Р.П.Таскаев
    Гордый такой из себя самолет, и купола парашютов по-прежнему - торчком, а вот топливо не льется - всё вытекло...
    В конце разбора спросил меня ведущий инженер Валерий Анатольевич Потуренко: - Помнишь, у вас с Борисом Антоновичем Орловым развалился двигатель примерно в этих же условиях на предыдущем типе самолета. - и после моего утвердительного кивка продолжил. - Так вот сейчас, по первому представлению, по ощущениям, примерно такое же или что-то другое?
    «Ай да Валерушка! В самое яблочко вопрос. Мало что изюм из рассказанного выхватил, да еще оценку какую поставил. Борис Антонович - звезда первейшей величины среди летчиков-испытателей страны».
    Действительно, тогда тоже мощно «бухтел» двигатель, и «баба» - автоматическая речевая информация об аварийных ситуациях - верещала о пожаре и прочих неприятностях, и самолет оказался изрешеченным разлетевшимися лопатками турбины, только, по счастью, не перебили они ни управление, ни гидросистему.
    - Ты прав, Валера, спрашивая о сходстве. Мне кажется, сейчас было сложнее из-за тряски и пожара второго двигателя... По-моему, с топливом тогда проблемы не было, необходимости убирать шасси тогда тоже не возникло... Но, это уже ...приправа...
    Так Роман Петрович Таскаев оправдывал досрочно присвоенный ему недавно первый класс летчика-испытателя.
    Я тоже получил от технического руководителя экспедиции свою долю благодарности:
    - Спасибо и тебе, Леонид Степанович, за ... т-е-р-п-е-н-и-е.
    Ну, что это? Вопиющее авиационное бескультурье или неприкрытое барственное хамство? Да нет, на вид - грамотный и рассуждать о высоких проблемах может. Ну что ж тогда?...
    Через три часа, уже ночью, с Маратом Алыковым мы были снова в воздухе. На сей раз задание - по радиолокационному прицелу...
    Роман получил похвальную оценку на всех уровнях, а сам ходил с ощущением чего-то недоделанного, какого-то несовершенства, но это - категория больше нравственная.
    По фамилии я узнал Таскаева раньше, чем встретился с ним в летной комнате фирмы. Мне рассказали, что, когда он еще числился слушателем Школы летчиков-испытателей, Николай Владимирович Адамович-Иодко, Заслуженный летчик - испытатель СССР, оставивший давно летную работу, отрабатывавший нетрадиционный метод оценки техники пилотирования, не спрашивая мнений инструкторов Школы, ни разу не видя в глаза ни одного слушателя, и, разумеется, не летая с ними, поставил впереди всех Романа Таскаева и Сергея Тресвятского. Впрочем, мало ли теорий рождается в Институте. Самое поразительное, однако, что оценки Адамовича практически абсолютно бесспорно совпали с оценками инструкторов по каждому слушателю и по этим двоим.
    Всеобщий любимец, Ромка начинал на фирме весьма бурно. В ходе программы ввода в строй ему с Александром Васильевичем Федотовым пришлось катапультироваться после разрушения камеры сгорания двигателя на предельной скорости вблизи земли. Через пару месяцев запущенная в полете ракета отклонилась от расчетной траектории и ударила по стабилизатору самолета. «На честном слове и на одном крыле», как пелось в популярной когда-то песенке, вернулись из того полета Герой Советского Союза, Заслуженный летчик-испытатель СССР Авиард Гаврилович Фастовец и Роман Таскаев. Тогда и родилась шутка.
    «Руководитель полетов говорит своему помощнику:
    - Таскаев запускает двигатели. Давай пожарку и санитарку на полосу».
    Летает Рома, как песню поет. Каждое решение - безошибочное и наипростейшее, будто знает петушиное слово. А разгадка - никакая не колдовская. Роман очень быстро просчитывает варианты и выбирает наилучший. Например, играют они с Токтаром Аубакировым в «Эрудит». Пока по фишкам Таскаева мне удалось вымучить словцо, он назвал целую серию вариантов. «Так - слова самые красивые, так - очков больше, так все буквы реализуются. По очкам - впереди Токтар, тогда - долой красивость, поищем, как перекрыть партнеру призовые поля», и так далее. Не говорит он: «Хорошо бы пельменей сейчас... а спрашивает: пельмени будете? - И в ту же минуту берется за тесто...
    Поистине, талант испытателя - понятие многогранное, но без черт профессионализма Таскаева талант летчика-испытателя представить невозможно.

* * *

   Летом 74-го года - Виктор Тараненко и Николай Ботьев...
    С Виктором мы учились в Школе летчиков-испытателей, но разница между нами в летном деле была огромная. Еще бы, воздушный боец истребительного полка, особого, придворного.
    Ну, придворного - не в смысле каких-то привилегий, а такой выучки, которую показать можно и дипломату, и асу.
    Тараненко - мужик могучий, напористый, да еще и удалой. Как-то услышал я шутливую фразу о себе самом астронавта Нейла Амстронга, первого землянина, ступившего на Луну: «Когда-то я был летчиком-истребителем, и, как все летчики-истребители мира, считал себя лучшим летчиком-истребителем в мире». Меня поразила удивительная точность мысли, и я сразу представил себе Виктора. Его все от мала до велика звали одинаково - Таран.
В.В.Тараненко
В.В.Тараненко
    Другого - Колю Ботьева, некоторые звали Князь. Его лицо и поступки были наполненным таким внутренним благородством, что с первой встречи, с первого разговора у каждого возникало невольное уважение к широкому в кости сибиряку и чуть ли не с девичьим румянцем на щеках. Николай, как летчик-испытатель, и сделать-то практически ничего не успел, погиб после Школы за срок меньше полгода, а для нас памятен, и почитаем.

    - На «переносимость» летал?... Ну, ничего. Со мной вторым пойдешь?
    - Пойду.
    - Расписывайся в полетном листе, одевайся... Вторых летчиков, если это не какая-то особая смысловая работа для второго пилота, выбирают летчики сами у бильярда или за шкафами раздевалки, возле телевизора или в «горячем цехе», так называлось комнатенка, где многие подолгу просиживали за нардами, в общем, выбирают чаще по симпатии, по дружбе.
    - Витя, погода неважная для этого полета. Дымка сгущается на высотах от трех до пяти тысяч метров, не увлекайся там, - предупредил Тарана только что вернувшийся из своего полета Александр Андреевич Муравьев.
    - Понял, Алик. Поглядим - разберемся.

    ...Самолет полого входил в лес с большим креном, оставляя за собой узкую просеку, некрупные детали, потом ударился о землю, проскользнув, отошел от нее, уже не по-самолетному, не отошел, а отскочил, и взорвался в двух метрах над землей...
    Два других, кроме нашего, поисково-спасательных вертолета в густой дымке, строго придерживаясь отведенных для них зон поиска на случай, если экипаж катапультировался, то приближались, то удалялись от места падения самолета.
Н.П.Ботьев
Н.П.Ботьев
    Аркадий Павлович Макаров, летчик-испытатель, командир нашего вертолета Ми-4, приткнул машину на полянке размером чуть больше диаметра несущего винта и сидел вначале на связи, а потом присоединился к нам с фельдшером Алексеем Ивановичем Ларионовым.
    У всех вопрос наиглавнейший: здесь... или выпрыгнули. Ну, хотя бы один выпрыгнул...
    Вон - один парашют, раскиданный в клочья от взрыва, на ветках ели, вон там - догорает второй...
    А где же ребятки, может еще живы чудом. В этом ужасном месте боли и страдания, где пятнадцать минут раньше... нет! нет! еще нет! - да: двое шагнули в вечность. Доказательства в руках Алексея Ивановича были бесспорными...
    - Передай там... Непобедимому... здесь они... оба. Воспаленное лицо командира осунулось и посерело, голос по рации тих, в нем только доля горчайшего долга.
    - 724-ый, повтори! Не понял. Там спрашивают, почему долго не было связи. - голос Юры Ивченко, командира второго вертолета, передает его возбуждение, питаемое надеждой. - Понял... оба ...на месте... - закончил он радиообмен враз осипшим голосом, оседая с каждым словом...

    Чудовищной была цена физиологических исследований для определения границ работоспособности летчика в полете. Откуда знать ведущему инженеру, анализирующему изменение кровяного давления и пульса в циклической смене знаков перегрузки, какова цена потери высоты за один режим, цена сгущающейся дымки на рабочих высотах, цена другому, тому подобному. Ну, встречал он из полета бледненьких, даже зелененьких, особенно летчиков второй кабины. А о таком... - просто в голову не приходило... что это возможно...
    Насколько это нелепо, знайте все...

    Ждала нас и другая боль - крикливая орда родственников Виктора, приехавшая, чтобы расхапать «испытателевы тысячи» и переполнившаяся негодованием, когда их не обнаружила. Будто и не было другого горя у семьи. Мне стало казаться после разговора с ними, что не было и пары искренних слез...
    Зато в матери Николая, учительницы из небольшого райцентра на Алтае, была удивительная сила и поразительная сдержанность, за которыми кровоточила боль.
    Мы узнавали черты сына в матери, и за одно это становилась она родной всем нам. И кланялись, и кланяемся ей низко, в пояс...
    Мать твердо шла, опираясь на руку старшего сына, журналиста сельскохозяйственного отдела районной газеты, держалась до последней минуты прощания, а ...потом ...забилась, как все матери Земли...
    Мы пытались уговорить брата Николая писать о летчиках-испытателях, он обещал, приезжал еще дважды на годовщину гибели, но больше я с ним не встречался...

* * *

    - Папа, отчего ты седой?
    - Разве? ...от ... от породы, Нинуля, от породы...

* * *

продолжение >>